В библиотеке Лефортово мы могли выбирать между Шарлоттой Бронте и Прустом, между Беккетом и Камю, а для побега от реальности брали мемуары Мишель Обамы или Шварценеггера. Если хотелось чего-то ближе к дому, на полках стоял Солженицын — диссидент, который, как и мы, сидел в этих самых стенах. Чтение спасало, но ложная надежда не отпускала: иногда я поднимал глаза от книги просто от звука шагов в коридоре, гадая, не за мной ли пришли.
Через две недели в Лефортово охранник остановился у моей камеры, велел собирать вещи, и меня перевели в камеру 85, где я впервые увидел своего сокамерника — высокого мужчину с выбритой головой и руками, покрытыми татуировками. Он держал сигарету и молча смотрел, как я бросаю матрас на кровать напротив его, и когда я протянул руку, он затянулся, посмотрел на неё и спросил, в чём проблема, а потом улыбнулся и уточнил, новичок ли я. Я понял это слово — первоход, тот, кто впервые проходит через систему, и когда он спросил про статью, я ответил, что 276-я, шпионаж. Он кашлянул, глаза расширились, а я объяснил, что я журналист, а не шпион. Тогда он сказал — конечно, большинство здесь невиновны, как в «Побеге из Шоушенка», но я поверю тебе на слово.
На следующее утро он сказал, что тоже плохо спал, потому что так всегда бывает, когда появляется новый человек, и что я могу называть его Серегой. Он сразу начал звать меня моим семейным прозвищем Ваня. К тому моменту он сидел в Лефортово больше года, а перед моим появлением провёл три дня без сокамерника. Этих трёх дней хватило, чтобы немного сойти с ума, потому что одиночество он выносить уже не мог.
Его обвиняли в том, что он держал магазин нелегального оружия. Он признал вину и надеялся скоро получить приговор, потому что хотел переехать в зону — это обширная сеть исправительно-трудовых лагерей.
Он вырос в городе за пределами Москвы. Отец умер, когда Серега был маленьким, мать работала школьной учительницей. В детстве он связался с плохой компанией и теперь видел организованную преступность как одну из немногих доступных ему сфер деятельности. Магазин оружия он открыл несколько лет назад, начав с пистолетов, затем расширил ассортимент до крупных стволов и снаряжения. Бизнес шёл хорошо, и он смог купить матери новую квартиру. Но летом 2021 года правительство увеличило максимальный срок по его статье с восьми лет до пятнадцати, а ФСБ активно закрывала точки чёрного рынка оружия по всей стране.
Серега не был политическим заключённым, но казалось, что он очутился в Лефортово и из-за войны тоже. Он говорил, что это всё бессмысленно, что это просто политические интересы конкурирующих держав. Он не видел причин, почему его страна должна воевать со своим младшим братом. Но он также не хотел проводить пятнадцать лет за решёткой. У него и жены было трое детей, и он хотел, чтобы они его помнили, поэтому рассматривал вариант записаться добровольцем после приговора. Это было решение, продиктованное отчаянием. Я спросил, не лучше ли для детей иметь живого отца, даже если тот в тюрьме? Он ответил, что вырос без отца и предпочёл бы, чтобы сын говорил, что его отец погиб на войне, чем не общался из-за его отсидки.
Первая ошибка произошла, как только я переступил порог: я не вытер ноги о тряпку у входа, что было знаком неуважения. Второй ошибкой было то, что я предложил рукопожатие, не спросив сначала о его статье. Если бы я пожал руку не тому человеку, например педофилу, я мог бы оказаться на самой низкой ступени тюремной кастовой системы, автоматически становясь петухом. В идеале я должен был подождать, пока Серега спросит, в чём проблема или все ли ровно в твоей жизни. Это тюремный жаргон для установления, есть ли у меня ровная, то есть приемлемая статья. Неровная статья часто касалась сексуального насилия, и любая из них автоматически помещала заключённого в самую низшую касту. Там человек не мог делиться сигаретами с другими, ел последним в лагере и мог быть принужден оказывать сексуальные услуги.
Я обнаружил, что в кастовой системе есть и другие ступени, например шерсть. Обычно это тот, кто нарушил кодекс, сотрудничал с тюремной администрацией или не соблюдает хорошую гигиену. По словам Сереги, главной целью нашей жизни было поддержание хорошей гигиены. Мы вытирали шлёпанцы при входе в камеру — их мы носили постоянно, никогда не ходя босиком, и убирали камеру каждое утро, чередуя дни. У нас были разные тряпки для разных мест камеры, и если неправильная тряпка использовалась не в той зоне, это могло привести к серьёзным неприятностям.
В любой большой тюремной камере или бараке был заключённый, который являлся смотрящим. Это старший авторитет, который обеспечивал соблюдение кодекса и разрешал споры. Если этому человеку нужно было узнать, как ты сидишь, он узнавал по своим каналам и в итоге выяснял правду. В русском языке глагол «сидеть», используемый отдельно, достаточен для передачи значения «сидеть в тюрьме». Этот глагол активный: вы не просто сидите, вы должны сидеть определённым образом, и вас судят по тому, как вы сидите.
Для процесса дефекации Серега научил меня тщательно продуманной процедуре. Мы не просто включали воду, но и делали телевизор громче, открывали окно. Затем натягивали дополнительную простыню между концом выступающей стены и холодильником, закрепляя её двумя пластиковыми бутылками, наполненными сахаром. Он выдолбил щель в стене, и мы вставляли туда маленький кусочек сушёной лимонной цедры и поджигали его спичкой. Он также посоветовал мне взять с собой пластиковую бутылку, наполнить водой, сжимая, после основной процедуры использовать как самодельное биде.
Были и другие правила, которые не обсуждались. Если была нужда выпустить газы, мы подходили к двери камеры. Мастурбацией можно было заниматься только когда ты один. Курить можно было только у вентиляционного отверстия возле туалета или у окна. Некоторые слова нельзя было произносить, например нельзя было говорить «стучать», потому что у этого слова есть второе значение — стукачество. Вместо него предпочитали слово шуметь. Иногда, когда я нарушал правило, Серега терял терпение и наседал на меня, угрожая причинить боль. Но в более спокойные моменты он рассказал, что однажды затащил неряшливого сокамерника туда, где камера не могла их видеть, а затем избил его своими устрашающе большими кулаками.
По мере того как я начинал разбираться в вещах, у нас сложились хорошие отношения. В русском языке есть слово «пацан», которое по сути описывает парня из банды, но означает гораздо больше. Оно предполагает человека, который живёт по уличному кодексу чести, и Серега очень соответствовал этому. Были границы, которые он не пересекал. Он считал, что в драке нужно ударить первым, что всегда нужно держать слово и что никогда нельзя пожимать руку гею. На свободе мы никогда бы не стали друзьями, но здесь, в этих обстоятельствах, мы ладили, и он часто меня смешил.
По правде говоря, мне повезло с ним, потому что он постоянно читал, занимался спортом и, что самое главное, не храпел. Всего через четыре дня после переезда я с удивлением отметил в своём дневнике, как быстро можно почувствовать, что твой сокамерник стал неотъемлемой частью твоей жизни.
Каждый день нам с Серегой разрешали часовую прогулку по крыше тюрьмы, в клетке с металлической сеткой вместо потолка. Мы шагали по параллельным дорожкам, туда и обратно, находя общий ритм, как Пьер Безухов, который попадает в плен во время французской оккупации Москвы в «Войне и мире» Льва Толстого. Я вскоре обнаружил, что даже находясь в неволе, то есть в состоянии отсутствия свободной воли, могу находить моменты удовольствия, как пишет Толстой. Так же как нет ситуации в мире, в которой человек может быть счастлив и совершенно свободен, так же нет и ситуации, в которой он может быть совершенно несчастен и несвободен.
