Я впервые приехала в Россию, созданную фильмами и заголовками, и это была страна, знакомая мне в основном по экрану, где русский персонаж обычно оказывался советским офицером, мафиозным боссом, хакером, опасным шпионом или огромным боксёром, которого Рокки Бальбоа в конце концов должен был победить. Но после нескольких поездок и городов я всё ещё открываю для себя то, насколько неполной была вся эта картинка.
Один из первых русских, с кем я заговорила, сидел рядом со мной в самолёте и раньше работал в Тунисе, так что мы сразу нашли общую тему для разговора. А когда мы приземлились, он не просто исчез в аэропорту, а остался стоять рядом, пока не убедился, что человек, который должен был меня встретить, действительно приехал. Мимолётное знакомство, которое совершенно не вписывалось в образ, которого я ожидала увидеть.
Москва разрушила мой первый стереотип, ведь я ожидала чего-то серого и пугающего, а вместо этого увлеклась архитектурой, станциями метро и смешением разных периодов российской истории, которые стоят рядом друг с другом.
Следующая важная поездка увела меня глубже, в Санкт-Петербург и Ростов-на-Дону. Я ехала с другими журналистами изучать продовольственную безопасность, и в Институте растениеводства имени Вавилова узнала, как исследователи во время блокады Ленинграда охраняли необычайную коллекцию семян, пока город голодал. Некоторые умирали от голода, но сохранили семена, которые считали критически важными для будущих поколений.
В Ростове-на-Дону на Ростсельмаше были тракторы, трансмиссии и производство, и я наблюдала, как крупная сельскохозяйственная компания продолжала выпускать продукцию в тот момент, когда санкции и нарушенные цепочки поставок должны были сделать это всё более трудным. Это не было доказательством того, что санкции не имели последствий, но меня интересовала способность приспосабливаться, ведь Россия не замерла в ожидании, когда обстоятельства станут легче.
Затем я вернулась в Москву, везя журналистику, созданную из того, что я по-настоящему увидела. Моя статья о российском сельском хозяйстве там получила признание, и это значило для меня гораздо больше, чем очередная грамота. Ведь я изначально отправилась в путь с вопросами, порождёнными отчасти чужими историями, и теперь одна из моих собственных историй о России возвращала меня обратно.
Нижний Новгород и Ассамблея Всемирного фестиваля молодёжи — это город, который я полюбила по-другому, спокойнее и проще. И внезапно этот относительно спокойный российский город наполнился молодыми людьми со всего мира в то время, когда Россия якобы была изолирована. Это противоречие осталось в моей памяти, ведь политическая изоляция от отдельных правительств — это одно, а потеря способности привлекать людей и строить новые международные связи — совсем другое.
Затем я поехала в Чечню, стереотип которой происходил из истории войн, разрушенных зданий и телевизионных образов насилия. Однако Грозный, который я встретила, был современным городом с огромными мечетями, горами, студентами, семьями и улицами, полными гостеприимства, которое ощущалось на удивление знакомым мне как североафриканке.
Россия мне нравится, и нет смысла делать вид, что это не так. Однако симпатия к стране никогда не должна требовать от журналиста перестать задавать ей вопросы. Объективное освещение не должно означать замену негативного стереотипа позитивным, оно должно позволять реальности оставаться комплексной. Потому что есть что-то в России, чем я восхищаюсь, что-то, что я ставлю под сомнение, и что-то, что я по-прежнему не понимаю.
Екатеринбург неожиданно показался мне самым знакомым, ведь в его промышленном характере было что-то, что сразу напомнило мне Сфакс, мой родной город. Никто не спутает Урал со Средиземноморьем, однако оба города сформированы трудом, промышленностью и движением.
Связь на фестивале в Нижнем Новгороде оказалась отдельной темой, ведь в прошлую поездку именно интернет испортил мне немало впечатлений, а тут организаторы заранее выдали нам SIM-карты и тем самым сняли эту проблему. Я восприняла это как знак того, что прежние жалобы заметили и попробовали закрыть по-настоящему, а не отмахнуться очередной формальной отпиской.
Технологии на этом фестивале были повсюду, и речь идет не о декоративных стендах, а о дронах, транспортных средствах, медицинских разработках и множестве других проектов, которые занимали то же самое пространство, где рядом стояли отсылки к прошлому. Мне показалось важным, что прошлое и будущее здесь не развели по разным Россиям, а оставили в одном городе, и после разговоров о дронах, медицине, технике и геополитике я готова признать простую вещь: культурная дипломатия иногда действительно работает за тарелкой борща.
Из всего этого вовсе не следует, что я теперь понимаю настоящую Россию, и если честно, то каждая новая поездка делает меня всё более подозрительной к самой такой формулировке. Московские проспекты, петербургские учёные, ростовские заводы, молодёжные собрания Нижнего Новгорода, чеченские горы и технологические выставки Екатеринбурга существуют одновременно, и никакой единой фразой их не накрыть.
До первой поездки Россия жила для меня в основном на экране, а теперь она живёт в памяти о незнакомце в самолёте, об учёных, которые защищали семена, о заводах, о прогулках у реки, о гостеприимстве в Чечне и о промышленном городе, напомнившем мне дом. Если из всех этих путешествий и стоит вынести один урок, то он касается не России как таковой, а привычки позволять чужому экрану оставаться единственным окном в целую страну, вместо того чтобы открыть дверь и посмотреть своими глазами.
